Литература эпохи монгольского завоевания Китая
( XIII - XIV вв. )
Драматургия эпохи Юань.
Литературное «Общество книги» и вся близкая к театру среда со времени китайского "Возрождения" пополнялись людьми образованными, при монголах же приток их увеличился. Жизнь драматургов, которых считали более сотни, редко характеризовалась обычной формулой: экзамены держал тогда-то, служил в таких-то чинах. Их биографии вообще очень лаконичны: для одних (Ван Шифу, У Чанлин) сохранились только имена, для других — «служил недолго» (Ма Чжиюань), «не желал служить» (Бо Пу). Близость к театру могла обходиться молчанием, ибо профессия актера относилась к числу презираемых (сдача экзаменов под угрозой казни запрещалась не только им самим, но и их потомкам). Связать свое имя с «веселым кварталом», как Ма Чжиюань, со сценой, как Гуань Ханьцин, осмеливался лишь человек передовых взглядов. Таким писателям н обязана драматургия XIII—XIV вв. своим расцветом.
Созданный в эпоху Возрождения запас сюжетов, образов, идей оплодотворил всю последующую литературу. Переработка его в драматургии и произвела впечатление, будто даже завоевание не сумело прервать этот творческий процесс. Но драматургия развивалась вопреки монгольскому игу, ибо она направлялась против него: сцена становилась трибуной, с которой патриоты пропагандировали идеи освободительной борьбы.
Более ста пьес этого периода сохранилось в «Избранных драмах эпохи (монгольской) династии Юань» (сост. 1616 г.), названий же произведений дошло до нас более пятисот. Не все они, конечно, были новаторскими. Среди них немало старых мистерий, которые назывались «историческими драмами», так как исторический и житийный герой представляли одно и то же лицо. Так, воинские подвиги исторического Гуань Юя ( II — III вв.) почти нельзя отделить от «подвижничества» Гуань Юя, обожествленного полководца; реального Сун Цзяна, вождя повстанцев на горе Ляншань (начало XII в.), — от Сун Цзяна, обожествленного патрона горы Ляншань. Мистерии в честь этого «бога разбойников» фиксировались еще в середине XVII в., по случаю «моления о дожде», когда «разыгрывались целые истории» из романа «Речные заводи», а исполнители характерных ролей повстанцев «разыскивались в городе, его окрестностях, по деревням и даже горным захолустьям». Празднование дня рождения Гуань Юя — «Процессию, несущую на своих плечах позолоченную статую...» — наблюдал в начале XX в. В. М. Алексеев. Иконография Гуань Юя — «начальника демонов», сказалась в пьесе Гуань Ханьцина «О том, как великий царь Гуань отправился (к врагу) на пир с одним мечом». Гуань Юй здесь похвалялся своим оружием в духе заклинаний, которые писались на талисманах. В пьесе другого автора о повстанце Ли Куе, Сун Цзян величал сам себя хозяином «гор и рек», но он же — хранитель культа предков — отпускал разбойников «убрать могилы, принести на них жертвы» в День Поминовения. Преодоление подобного нормативизма связано с романами. В драмах же XIII — XIV вв. выявить рост светского начала и его носителей удается нечасто, в основном в пародиях и пьесах на бытовые сюжеты.
Но исторические и житийные герои сыграли в эти века важную роль. Эпоха выдвинула на первый план те сюжеты, в которых поднимались на щит былое величие Китайской империи; герои — победители в войнах с кочевниками; витязи, отстаивавшие единство страны, и повстанцы, поднявшиеся против «плохих» государевых помощников. Воспевая героическое прошлое Китая, прославляя богатырей и одержанные ими прежде победы, и рассказчики, и драматурги звали народ на новые битвы, на свержение власти чужеземцев. Инсценировки воинских повестей посвящались смуте после династии Хань — символа объединенного Китая. Из трех правителей традиция отдавала предпочтение носившему царскую фамилию Лю Бэю. Поэтому Гуань Юй и другие соратники Лю Бэя представляли положительных героев. Противники их выводились героями отрицательными — законченным типом злодея выступал Цао Цао. Осуждение зачинщиков смуты во II — III вв., возвеличение сторонников объединения страны служили непосредственно для призыва к борьбе против угнетателей. В драмах с эпизодами из борьбы повстанцев в XII в. воплощением законной власти являлась династия Сун. В них осуждались министры-предатели, которые мешали «хорошим» царям править, мудрым полководцам сражаться, а настоящих воинов-храбрецов вынуждали «уходить в разбойники». Наибольшую популярность в драме завоевал крестьянский сын Ли Куй, Черный Вихрь. В отличие от хитроумного писаря Сун Цзяна, он прямодушен и решителен. Это — человек огромной силы и бездумной отваги, способный убить подряд четырех тигров. Сходный образ создавался в авторской драме о другом повстанце — «О том, как У Сун убил тигров». В этих спектаклях также слышался прямой призыв к вооруженной борьбе, но в красочности, жизнерадостности, самобытности их героев сильнее и ярче проявлялась народная основа. Немало пьес создавалось и о судье Бао. Переосмысление этого исторического героя придавало ему черты «праведника», способного одолеть «судью ада». Но на нем по-прежнему лежала защита простых горожан от произвола и злодеяний бюрократов из «ученого сословия» и их приспешников. В драме «О том, как цензор Бао (навел порядок) в продаже казенного риса» (аноним), он пресекал махинации приказных крючков в помощи голодающим; в пьесе Гуань Ханьцина «О том, как цензор Бао сумел казнить Лу Чжайлана», он положил конец разбою местного деспота. В таких драмах, казалось, развивалась та же тема о «законности», поднятая в XI в. и воплотившаяся в литературе в образе мудрого судьи. Но в XIII в. восстановление справедливости согласно «законам государя» прославляло Сунов и служило обличению произвола монголов.
Среди таких пьес, зачастую трагедий, с натяжкой приводимых к благополучному концу, продолжает развиваться и комедия. К ней относятся пародии на мистерии, приобретавшие также патриотическое звучание — при обличении конфуцианцев, перешедших на сторону новых владык, служителей буддизма, которым покровительствовали монголы. «О том, как пятеро бесов, поздравляя со счастливым годом, разыгрывают Чжун Куя» (запись нач. XVII в.) и другие анонимные пьесы показывают, что карнавальное веселье, вопреки запрещениям, продолжает жить на сцене. В игре с Чжун Куем переплетаются простейшие виды комизма: формы, слова, поступков. На испытаниях герой-эрудит терпит поражение от невежды. Тот «за девять лет не запомнил ни одного иероглифа», зато суёт серебро экзаменатору, и Чжун Куя, задохнувшегося от гнева, хватает удар. Герой смешит своей нелепостью: на нем «одежда благородного мужа», а маска урода, у него «ученое звание», а прозвище Персиковая дубинка (талисман от нечисти), «его брюхо набито сочинениями», а он проваливается на экзаменах. Вслед за заявлением — он-де «не верит в чертей», Чжун Куй целую ночь в храме воюет с чертями, а посмертно возводится в «начальники бесов». В последнем акте для приема нового «начальника бесов» на сцене собираются божества, начиная с самых высоких и кончая божками колодца, ворот и прочей мелочью. В речах на пиру звучат пародийно вопросы богов к Чжун Кую: «Как же ты не веришь в чертей?»... «Как же не боишься ни богов ни бесов?... Расскажи, а мы послушаем!» И совершенно серьезный ответ: «при жизни» он «не нарушал законов», был всегда «прямым и бескорыстным», а поэтому никого не боялся и теперь готов «искоренить всю нечисть!» Выступления чертей представлены очень скуло. Они то смеются над героем, то, пораженные громом фейерверка, падают на землю. Судя по таким ремаркам, как сцены «из сотни игр», в тексте опускались шутки и клоунады комиков в роли карнавальных масок святых и чертей навыворот. О Ханумане (по-китайски Сунь Укуне), любимце публики и поныне, С. Образцов писал: «Сражение его с небесными полководцами и солдатами идет под сплошной хохот зрительного зала, так как эти разукрашенные и сверхвооруженные небесные воины все время остаются в дураках, а обезьяна с палкой — всегда победитель». Традиционная техника этой буффонады в современном театре вместе с описаниями сходных эпизодов в «драме для чтения» и романе позволяет представить себе также целый каскад шуток и трюков, исполнявшихся сотни лет назад. В вольном поведении и площадном плебейском анекдоте о Ханумане-бунтаре концентрируются многие приемы для отрицания смехом всего клерикального.
Л. Д. Позднеева
